12+
Навигация
Главная
Новости
Обзор печатных СМИ
Ветви власти
Ретроспектива
Деловая среда
Культурная жизнь
Поиск
_________________________
От редакции
Для рекламодателя
Карта сайта
_________________________
Архив











Дзержинская Интернет-газета «Апрель» зарегистрирована Федеральной службой по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия. Свидетельство Эл № ФС77-24564
Учредитель ООО «Агентство «А». Редактор Глушихина Анфиса Николаевна.

Материалы с пометкой R, «Имидж» публикуются на коммерческой основе. За содержание рекламных и коммерческих материалов ответственность несет рекламодатель.

Мнения авторов опубликованных материалов могут не совпадать с позицией редакции.

При перепечатке материалов ссылка на Дзержинскую Интернет-газету «Апрель» обязательна.

WebMoney: R377424199614

Счёт в Сбербанке РФ: 40817810442163010762/54

Статистика посещений
mod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_counter
mod_vvisit_counterЗа сегодня897
mod_vvisit_counterЗа вчера1160
mod_vvisit_counterЗа неделю3439
mod_vvisit_counterЗа месяц16529
mod_vvisit_counterВсего2149503
 
Главная
Катерина. Документальная повесть Печать Отправить на e-mail
Автор: Анфиса Глушихина   
01.01.2018

11. И сады зацвели, и соловьи запели без нас


После оформления пенсии еще пять лет проработала Катерина в своем проектно-конструкторском бюро. Почему не работать, если силы есть? Но знала, что обязательно переедет в Дзержинск, ближе к сестре, ее детям и внукам. Накопила на сберкнижке средства для покупки новой мебели - не везти же старую за тридевять земель?


Переехала в 1993 году, обменяв квартиру на двухкомнатную на улице Ситнова. Ругала нас потом, что обменяли так невыгодно ее сталинку на хрущевку. И мебель пришлось везти старую - при шоковой терапии рухнули ее сбережения. «К концу 1991 года отношение денежной массы к товарному предложению достигло трехкратного уровня, что свидетельствовало об угрожающем экономическом неравновесии», - пишет нынче Википедия.

Переезд совпал с прекращением работы Советов народных депутатов. В 1990-93 годы я работала в Дзержинском городском Совете председателем постоянной комиссии на освобожденной основе. В ту осень осталась без работы. Без работы тогда остались многие. Катерина снова стала нашей кормилицей.

Она думала, что будет ездить в гости к Волкомуровым - они навсегда остались для нее близкими, родными людьми. Они переехали в Кировскую область, звали ее на грибы, на рыбу - там хорошая рыбалка. Один разочек побывала, но потом стало не до поездок, не до гостей. Оставалась только переписка, но и переписка со временем заглохла.

Зато Катя стала ездить в Волчиху. Мы тоже ездили.

Женщина, купившая мамин дом, умерла. Наследники ее стали дом продавать. Николай, к тому времени давно покинувший Верижки и переехавший в Горький, решил купить его. Дом для него уже не был родным - его перестраивали без него, но родным было место, где стоял дом.

Купил.

Когда Катя переехала в Дзержинск, она стала просить Николая продать дом ей: вы всё равно давно отвыкли от Волчихи, купите себе дом в Верижках - они вам роднее, вас там все знают и вы знаете всех.

Но супруга Николая заартачилась: Колька труда сколько вложил в дом, в огород! Потихоньку же Марья Васильевна говорила: она не отдаст все деньги сразу, сколько ждать придется?

Катерина привозила в деревню моих внуков - Марье Васильевне это не нравилось. А Катя не могла отказаться от поездок.

Дом Авдеевых, где мы жили во время стройки 1947 года, несколько лет стоял пустой. Мы разыскали Зою, старшую дочь плотника Василия (она переехала в Кстово), и попросили у нее разрешения жить в летнюю пору в их доме. Она позволила.

Надо сказать, что к этому времени Волчиха обросла садами. Мамин сад начался с малинника, который сам пришел с огорода Герасимовых - растения не признают заборов, отросткам было все равно, куда перебираться. Я уже упоминала, что мама привозила нам мешками картошку и ведрами малину с сахаром - это была та самая ягода из самопутешествующего малинника.

К тому времени, как мы стали навещать Волчиху, возле дома Николая уже тоже был сад. Смородина всех сортов, крыжовник, вишни, сливы, две большие яблони.

В запущенном огороде Авдеевых тоже были фруктово-ягодные кустарники. Катерина привела огород в полный порядок, чисто выполотые грядки были ее гордостью. С кустами, ягодами дружила меньше - они не были для нее привычными. Капуста, картошка, лук, чеснок - вот где была ее стихия. Ей хотелось бы еще растить помидоры, но они слишком капризны, не получались они у нее.

«Я всегда мечтала работать на земле, но только так, чтобы никто не стоял над душой, чтобы можно было не рваться, никуда не спешить», - говорила она в ту пору.

В огороде Николая (читай - Марии) Катя строго-настрого запрещала внукам срывать хоть одну ягодку. Угощали - не отказывалась, но сорвать самим - ни-ни!

Внукам… Не ставши матерью, Катерина сразу стала бабушкой. Произошло это так. Я звала ее Катей, трехлетние внуки - тоже. Когда мы гуляли, они кричали: «Катя, Катя!». Прохожие оглядывались: где же Катя? Она чувствовала себя неловко, поэтому попросила их: «Зовите меня баба Катя».

Ну, баба Катя так баба Катя.

В огороде-саду Авдеевых детям была предоставлена полная воля: рви, что хочешь. Специально для них Катерина высаживала клубнику, бобы, горох. Правда, по той же причине - непривычные, незнакомые культуры - они росли у нее плоховато.

Летом мы бывали в Волчихе практически каждую неделю. Катя под завязку нагружала нас овощами, поскольку мы еще долго не могли оправиться после шоковой терапии. Автобусом до Сережи, электричкой до платформы Кондукторская, другой электричкой до Дзержинска, автобусом до дома. С тяжеленными авоськами в руках.

Если Катерина везла овощи сама, нагружалась вообще сверх всякой меры.

Николай умер перед самым новым, 2003-им годом. Мы были у него дня за три до смерти. Он понимал, что умирает. Спрашивал нас, что делать с домом в Волчихе. Мы в один голос сказали: подпиши его на девчонок. К этому времени дочкам-близнецам его младшего сына Даше и Маше исполнилось по 17 лет. Вот мы и просили брата оформить или завещание на них, или дарственную.

То ли жена его воспротивилась, то ли просто не успел.

После череды смертей осталось трое наследников: Даша и Маша и сын среднего сына Дмитрий.

По степени родства все они Катерине такие же внуки, как и мои. Но так сложилось по жизни, что с моими она почти всегда была рядом, а те - наотдальке. Пока был жив Николай, девочки еще ездили в деревню. Потом ездить перестали, в наследство не вступают.

Дом бесхозный, но Катерина каждой весной ехала в Волчиху и возилась в огороде и саду до поздней осени. Даже зимовала один или два раза. Она очень хотела бы купить дом у наследников, но им не до наследства. Мы интересовались, не можем ли принять наследство мы как боковая ветвь родства - все-таки родные сестры. В нотариате нам сказали: нет, наследники по прямой могут заявить о своих правах в любой день и час.

Катерина плакалась: я бы превратила дом в игрушку, если бы он был мой. Мы говорили: живешь и живи, хочешь ремонтировать - ремонтируй. Она сердилась: «Да? Я буду пыхтеть, а в один прекрасный день мне скажут - выметайся!»

Между тем зрение ее падало всё больше. Ни о каких операциях она даже слышать не хотела. После того, как дали инвалидность II группы по зрению, и к докторам-то не ходила. «Сколько даст Господь, столько и видеть буду. Я никогда не надеялась, что буду видеть так долго, а вот всё еще вижу. Хоть немного, но вижу».

Может быть, уместно будет рассказать именно сейчас о той трагикомедии, которую я упоминала в 6 главе и которая разыгралась в нашем доме в ночь смерти моей сестры Александры.

Был у нас в деревне при всей ее патриархальности один уголовник-рецидивист по имени Николай Бочагин. Не знаю, с чего началась его уголовная биография, но к моменту, о котором пишу, за ним числилась уже не одна отсидка. Мне он казался уродливым, но, видно, представления о красоте разные: женщины говорили, что он привлекательный. Какого он был возраста, не знаю.

Дочка тёти Герасимовой Мария 1922 года рождения была замужем, но жизнь с супругом не сложилась. И вдруг у нее завязался роман с Бочагиным.

Тётя была в отчаянии.

Помню, тётя пришла к маме: «Вер, чего делать-то? Она опять в амбаре с ним. Она ушла, я за ней. Он там спрашивает, где я. Она говорит, что к Теряшовым пошла. Стыд-то, стыд какой! Что делать-то? Сейчас пойду запру их на замок!»

Мама ответила: «И что толку? Утром выпустишь - еще стыднее».

Все попытки прервать роман ни к чему не привели. Мария ушла из дома - снимала избу неподалеку. В 1949 году родилась дочка. Михаил Герасимов, когда узнал об этом, сказал, что и в руки не возьмет племянницу. Забегая вперед, скажу: как же он любил девочку! Назвали ее, кстати сказать, тоже Катей.

В ту пору и переехала тётя вместе с сыном в Верижки - от стыда, как говорила она. А в дом у нас в соседях снова вселилась Мария с мужем (они зарегистрировали свой брак) и дочкой.

Бочагин бил свою жену нещадно. Я оказалась нечаянной свидетельницей побоев несколько лет спустя. Пришла к двоюродной сестре, а у них как раз в разгаре выяснение отношений. Я не поняла, чего он от нее требовал. В алюминиевой кружке грелся чифир. Тогда я не знала, что это такое - видела только, что какое-то варево. Муж таскал жену за волосы, охаживал березовым поленом. Я не помню, как отреагировала. Кажется, в моем присутствии он оставил жену в покое.

По ночам она часто кричала «караул!». Поначалу люди отзывались на крик, подходили к дому, спрашивали, что происходит, чем помочь. Потом уже не подходили: муж да жена - одна сатана. Спрашивали ее: ты чего кричишь? Раз так уж его любишь, терпи.

- Когда я кричу, он перестает драться.

В ту ночь, когда в Чернухе умирала Шура (мама была при ней), Бочагин особенно разбушевался. Жена с дочкой спряталась у нас, а он не знал, как же ее достать из нашего дома. Повытаскал на дорогу алюминиевые кастрюли - машины помяли их своими колесами. Во дворе отчаянно визжала свинья, Мария стонала: ой, зарежет!

Потом переместился к нашему дому - и выбил в четырех окнах все до единого стекла. Мы все три спрятались в сенях. Мария сказала мне и маленькой Кате (ей было четыре с половиной года, мне тринадцать): кричите «Караул!».

Мы кричали. Но никто не отозвался.

Протрезвев, он понял, что мама - это не Мария Михайловна, церемониться и прощать не будет. Проявил удивительную расторопность. Нашел где-то стекольщика, и к тому времени, когда привезли покойницу, все окна были застеклены. Поскольку работали второпях, между стеклами и рамами оставались щели - мы долго потом жили при этих щелях.

Смерть Шуры спасла соседа от очередной отсидки.

Через некоторое время его все-таки посадили. Он ткнул жену ножом в руку где-то между плечом и локтем, повредил нерв, кисть руки перестала работать.

Отбывал он наказание в Дзержинске. (Подумать только, как тесен мир. Дзержинск представления не имеет о деревне с названием Волчиха, а как часто пересекались их судьбы!). Мария ездила в тюрьму, передачи возила. А какие ласковые, нежные письма он ей писал! Писал, как любит ее, как раскаивается, что плохо жили, - и как прекрасно будут жить, когда он вернется. Мария давала мне читать письма - грамотные, красивым почерком. Может, тюремный писарь сочинял?

Она обила пороги всех больниц - доказывала, что рука уже работает, что травма была не такой уж тяжелой. Добилась его досрочного освобождения. Всё, конечно, повторилось.

Между тем выросла их дочка. Трудно подобрать слова, чтобы обозначить ее отношение к отцу. Ненависть? Пожалуй, слишком сильное чувство, он был недостоин такой траты эмоций. Скорее, презрение, брезгливость.

В школе ей пришлось называть себя Бочагиной - так в документах значилось. Вообще же считала себя Герасимовой, так ее и называли родные и подруги.

При первой же возможности она уехала из дома. Кто бы с ней ни пересекался потом по жизни, все отмечали ее удивительное трудолюбие.

Когда Катя Герасимова (Бочагина) выходила замуж, Катерина Теряшова приехала на свадьбу - она была крестной матерью. (Ей очень нравилось, когда ее звали крестить детей. Крестников у нее было трое. Они звали ее крёстной, это доставляло ей несказанное удовольствие. Супруги крестников именовали ее так же, она была просто счастлива).

Кате-невесте сказали, что надо бы позвать на свадьбу отца. Она ответила:

- Ну и зовите. Я встану да уйду.

Она с удовольствием сменила фамилию - стала Ермохиной.

Пишу и думаю: жизнь Кати Ермохиной тоже заслуживает отдельного описания. Как, наверное, и жизнь каждого человека. Мы проходим по жизни со сложными пересечениями, переплетениями судеб. Зачем, для чего? Зачем наше существование нужно Мирозданию? Что ему нужно от нас? Наши мысли? Действия? Борьба в наших душах добра со злом? Нет ответа…

Катя Ермохина работала токарем на знаменитом ныне Арзамасском приборостроительном заводе (раньше он был «почтовым ящиком»), ее портрет не убирался с доски почета. У нее было направление на учебу в МАИ - не менее знаменитый Московский авиационный институт. Но захлестнули заботы: дети, мать, бабушка Анна, которая снова переехала в Волчиху, в свой старый дом.

Вернулась в Волчиху и Катя Ермохина.

Такое длинное отступление от повествования о моей сестре вот с чем связано. При наездах Катерины в Волчиху Катя младшая и ее муж стали помощниками, консультантами, детьми, племянниками - всем на свете. У Кати старшей с языка не сходило: Катя, Катя, Катя. Катя научила, Катя показала, Катя рассадой одарила, Катя рецепт дала. Иван, Катин муж, и землю в огороде вспашет, и траву вокруг дома скосит.

Катерина младшая вместе с мужем занимаются волчихинским храмом. Да, храм восстанавливается. На мелкие лепты немногочисленных прихожан и на крупное пожертвование, которое внес спонсор. Катя (для отличия буду называть младшую Катей, а старшую Катериной) знает о нем немного. Он располагал сведениями, что среди его предков были священники. Долго искал в архивах, в каком именно храме они служили. Оказалось, что как раз в волчихинском имени Сергия Радонежского. Приехал, увидел - и решил его восстановить. Сделано многое, но из-за экономического кризиса работу пришлось остановить. Катя (она староста храма) надеется, что не навсегда, и продолжает хлопоты в пределах местных возможностей.

Автор фотографии Юлия Сухонина


Я же думаю: выходит, можно все-таки найти в архивах сведения о предках? Но волчихинский меценат знал, что ищет, я же не знаю ничего. У меня один инструмент - память. Вот и спешу закрепить то, что еще не забылось, не потерялось во времени навсегда.

Я уже писала, что не знаю, как оценивать, что со мной происходило в вопросах религии. То ли не могла смириться с лицемерием и двойной моралью и предпочла атеизм, то ли… То ли не знаю что.

В техникуме очень много читала про то, как устроена Вселенная. Официальная пропаганда внушала, что Бога нет. Вначале я не верила в это, потом всё больше уходила в атеизм.

Атеизм… Шла я однажды в пору ученичества в техникуме от Волмайдана в Волчиху, и застигла меня в дороге сильнейшая гроза. Дождик лил, молнии сверкали, гремел оглушительный гром. На мне был плащ - хороший, крепкий, вполне модный. К этому времени мама и Катерина уже могли позволить себе такие покупки и заботились, чтобы я была одета более-менее прилично. Плащ был куплен на вырост - дома, видно, тоже ждали, когда же я вырасту. Но вот уже последний курс, а плащ всё еще велик. Что было на ногах, не помню.

По дороге текла вода, грязь раскисла. Я скользила, падала, плащ весь измарала. Гроза всё гремела, я уже забыла про свой атеизм - молилась: Господи, помилуй! Прости мне все мои прегрешения, прости мое отступничество от тебя!

Гроза миновала - и опять я читаю те же книжки.

Я заразила своим неверием и Катерину, заронила сомнения в ее душу. Даже мама слушала меня не без интереса и не старалась переубедить.

Когда в соцгороде Дзержинске стали возводить храмы, Катерина стала посещать службы. Говорила: в Волгограде ведь были церкви, а я ни разу в них не была. И в командировках не ходила в церковь. Почему? В Волчихе она стала ревностной прихожанкой.

Стала также истовой земледелицей.

Она всегда любила работу на земле - только бы не до упаду. На старости лет такая возможность представилась. Никто ее теперь не подгонял, но она работала до крайнего утомления - еле дотаскивала себя до дивана. А утром вместе с солнышком опять на огород.

Экспериментировала: сажала клубнику и лесную землянику, тюльпаны, другие цветы.

- Я выхожу на огород - и нарадоваться не могу. Какая красота, какая воля, какие запахи!

Полюбила и я деревенские запахи. Травы. Сено. Деревья в цвету. В детстве терпеть не могла три запаха: цветков герани, которые стояли по окнам, укропа (который звался копром) и помидорных пасынков. Какими родными стали эти запахи теперь!

Но если в 1990-х я ездила в Волчиху регулярно, то в последние годы стала ездить редко, а в самые последние и совсем перестала там бывать - навалились другие заботы.

Поскольку в Волчихе не было садов, то и соловьиного пения мы не знали. Теперь же Катерина, зазывая меня в деревню, хвасталась: как соловьи поют! Не наслушаешься!

Покупка родного дома стала для нее навязчивой идеей. Дышать этим воздухом, слушать соловьев, ковыряться в грядках - без всего этого жизнь для нее стала немыслимой.

Переехав в деревню (потому что в Волчихе она проводила времени больше, чем в Дзержинске), она как-то сразу опростилась. В научном городке ее речь изменилась, стала более грамотной. Теперь же она вновь заговорила на «о», с укороченными окончаниями - читашь, делашь. Казалось, что тридцати лет, проведенных в Волгограде, будто бы и не было. Дзержинск ей тоже был совершенно чужой.

После родственного обмена Катерина переехала с первого этажа на улице Ситнова на пятый этаж на площади Ленина, в ту квартиру, где прежде жила моя семья. «Загнали меня в курятник!», - бранила она меня.

Бранила она меня часто. Я навсегда осталась для нее опекаемой младшей сестрой, которая ни хозяйство свое наладить толком не может, ни жизнь свою устроить.

Мою журналистскую работу она считала занятием пустым и бесполезным: «Критикуешь всех, а что толку? Хоть что-нибудь изменилось от твоей писанины?»

Когда она узнала, что в моем «Апреле» у меня еще и зарплаты нет, ее чуть удар не хватил.

Говорю ей: ты же вот зачем-то копаешься в своем огороде круглое лето от темна до темна?

- Это моя жизнь! - отвечает.

- Да, работа на земле доставляет тебе удовольствие. Вот и я работаю в удовольствие, это моя жизнь.

- Я круглый год кормлю себя с огорода!

- Да ты бы на тысячу рублей накупила больше, чем вырастишь.

- С огорода у меня всё экологически чистое, а купишь неизвестно что, одна химия.

Полезной Катерина считала только ту работу, результатом которой был натуральный продукт: картошка, крахмал, мясная туша.

Мою журналистику, как и свою работу в научном городке, она в грош не ставила.

А вот Катя… Катя была для Катерины примером умелой хозяйки, заботливой матери и бабушки. Одним словом, неутомимой труженицы. Даже Ваня, муж ее, за Катей как за каменной стеной. Вроде наоборот должно бы быть, но так уж сложилось.

Только в последний год у Ермохиных всего одна корова. Держали трех. Катя выдаивала их вручную, никаких аппаратов она не признает. За молоком к Ермохиным выстраивалась очередь. Но не всё молоко продавали супруги в деревне. Возили в Арзамас, где их машину ждала устоявшаяся клиентура: молоко вкусное, чистое - вся ее молочная «фабрика» была стерильной.

Растили на мясо телят, поросят. В саду и огороде у Кати и Ивана отменный порядок. А на усадьбе в 25 (или 40?) соток картошка зреет.

Небольшой дом Герасимовых Катя перестроила в большой кирпичный дом со всеми городскими удобствами.

Катерина Теряшова при коровках Ермохиных жила припеваючи. Молоко брала в неограниченных количествах, делала творог, сбивала масло. Но неукоснительно платила деньги. Иван иногда говорил: «Да ладно, крёстная, какие деньги?»

- Если не возьмете деньги, я не буду брать молоко.

Ермохины сдавались.

Катерина очень дружила с ними, считала себя им обязанной, но даже от них не могла стерпеть, когда, как ей казалось, посягали на ее независимость.

Привыкши жить одна, полагаться только на себя, быть полностью самостоятельной, она никому не позволяла вмешиваться в свои дела. Но свою самостоятельность она не соотносила с тем обстоятельством, что другие тоже хотят быть самостоятельными и имеют право на независимость. «Я старшая в роду, - говорила она, - вы все должны меня слушаться».


***


Это последняя глава моей повести. Этим рассказом я, можно сказать, отметила 100-летие Октябрьской революции. Моя мама была свидетельницей жестоких событий. У разных людей было разное отношение к ним, разное понимание.

В 1957 году, когда отмечалось 40-летие Великого Октября, я писала в своем дневнике: сколько было желающих задушить нашу великую Родину - всякие Антанты, немецкие захватчики, - а она живет и крепнет!

Потом были сомнения, анекдоты…

Для Катерины красный день календаря - 7 ноября - навсегда остался праздником. Она оставалась приверженной ценностям социализма. Когда начались сомнения, противоречивые оценки далеких событий, она говорила:

- Ни при царях, ни при барах я никогда бы не получила образования, навсегда осталась бы привязанной к колёске, к охапкам травы.


***


У повести не было захватывающего сюжета, не будет и эффектного, интригующего финала. Простая жизнь, простая смерть.

Отпевали Катерину в той самой церкви, которую восстанавливает Катя младшая. Похоронили на волчихинском кладбище.

Я многих проводила в невозвратный путь. Тем, кто ушедших знал и любил, на долгие годы останется чувство вины и раскаяния за недоданное, недосказанное. Недопоняли. Недолюбили.

Видимо, как раз из понимания, что ничего не изменишь, не исправишь, и родилось мое желание написать эту повесть о бесхитростной жизни сестры.

И еще есть чувство вины перед малой родиной. За то, что не бережем ее, бросаем - потом тоскуем по родным березам, по крохотной лужайке под окном.


***


Вместо эпилога. Пусть простят меня те, чьи тени я потревожила этим рассказом.


Анфиса ГЛУШИХИНА

 
След. >
 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования © ООО "Агентство "А", 2006
april@april-dz.ru