12+
Навигация
Главная
Новости
Обзор печатных СМИ
Ветви власти
Ретроспектива
Деловая среда
Культурная жизнь
Поиск
_________________________
От редакции
Для рекламодателя
Карта сайта
_________________________
Архив











Дзержинская Интернет-газета «Апрель» зарегистрирована Федеральной службой по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия. Свидетельство Эл № ФС77-24564
Учредитель ООО «Агентство «А». Редактор Глушихина Анфиса Николаевна.

Материалы с пометкой R, «Имидж» публикуются на коммерческой основе. За содержание рекламных и коммерческих материалов ответственность несет рекламодатель.

Мнения авторов опубликованных материалов могут не совпадать с позицией редакции.

При перепечатке материалов ссылка на Дзержинскую Интернет-газету «Апрель» обязательна.

WebMoney: R377424199614

Счёт в Сбербанке РФ: 40817810442163010762/54

Статистика посещений
mod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_counter
mod_vvisit_counterЗа сегодня348
mod_vvisit_counterЗа вчера1382
mod_vvisit_counterЗа неделю1730
mod_vvisit_counterЗа месяц14820
mod_vvisit_counterВсего2147794
 
Главная
Катерина. Документальная повесть Печать Отправить на e-mail
Автор: Анфиса Глушихина   
06.12.2017

7. «Никогда не надоест работа коллективная…»


Колхоз - тема неисчерпаемая. Как он создавался в Волчихе, можно бы, наверное, узнать в каких-то архивах. Но мой рассказ с точки зрения рядовой колхозной семьи - картина такова, какой она виделась мне, Катерине.


Мама, наверное, знала и помнила многое, но мы ее не расспрашивали. Данность - это слово я употребляю часто: мир нам дан, и мы живем в нем, не вдаваясь в историю, не задумываясь о его справедливости или несправедливости.

Соседи наши с двух сторон - Лексей с Ориной и тётя Герасимова - колхозниками не были. Лексей по болезни, тётя Анна - из принципиальных соображений. Даже нашим «невооруженным глазом» было видно: советскую власть она не приняла и не примет. По каким мотивам, не ведаю. Возможно, по причине религиозности. Она, например, считала, что выборы от сатаны. В день голосования с утра залезала в подпол. Сколько бы раз ни подъезжала подвода с колокольчиком, выкурить ее из подпола не удавалось.

Но 25 соток отрабатывать надо было. На работу в колхоз она отдала дочь. Сына определила в пастухи. Пастушество было последним делом, на эту «должность» шли самые пропащие люди. Тётя считала, что ее Михаил и в пастухах останется хорошим человеком, достойным сыном. И не ошиблась.

Лексей и тётя Герасимова жили лесом, знали его. Грибы, травы, ягоды, орехи были полезным и сытным подспорьем к картошке и капусте.

Был старик - единоличник, дедушка одной из моих подруг. У него было свое живое «средство производства» - лошадка. Угрюмый, нелюдимый, старик тем не менее иногда катал нас на телеге.

Всё остальное население работало в колхозе.

Как я уже сказала в предыдущей главе, мужики были всё начальниками - бригадирами, ездовыми. Была еще колхозная «белая кость»: счетоводы, кладовщики - их работа оплачивалась не палочками, а натуральной денежкой.

И уж совсем «белой костью» были советские служащие. В сельсовете был бессменный секлетарь Гусев - могущественный по деревенским меркам чиновник. И Гусев, и технические работники сельсовета, и почтарка получали за свой труд полновесную монету и относились к колхозникам свысока.

Председатели колхоза менялись едва ли не ежегодно. Их вроде бы выбирали. Или утверждали после отчета. Собирали колхозников в длинном и широком коридоре школы. В обычные дни ученики бегали там на переменках. На случай собраний коридор становился актовым залом: выставляли откуда-то стулья, для начальников из райисполкома оформляли стол под президиум. Как бы ни сопротивлялись колхозники против очередной кандидатуры, в конце концов их уговаривали проголосовать именно за нее.

Председатель первым делом обустраивал свой дом, своё хозяйство, а колхозные дела шли как-то сами по себе.

Катерина в «белую кость», конечно, не попала. Ее назначили в полеводческую бригаду.

Работницей она оказалась безотказной. В овощеводческую бригаду? Пожалуйста. На склад зерно грузить? Без вопросов. Подставит плечи, навалят ей вдвоем огромный мешок, и тащит его девчонка. Сваливает в грузовик и идет за новым. Мама ругала: «Катьк, что ты вперед всех? Могла бы узлы-то поменьше брать».

Больше всего мама не хотела, чтобы Катерина попала на постоянну, то есть на работу с постоянным, неизменным графиком: дояркой, телятницей. Но Кате досталось и это: вдвоем с подружкой они работали на гусятнике. Сколь мне помнится, это продолжалось недолго. Место для гусятника выбрали неудачное: небольшой прудик пересох, а гусям надо плавать.

Катя любила сельскую работу. Только ей хотелось делать всё неторопливо, без спешки. Но этого жизнь не позволяла. Всегда бегом, всегда вприпрыжку.

Выпало Кате и дорогу строить. Не железную, как в Кстове, а шоссейную. Я рассказывала, что автомобили перестали ездить по нашей улице: они стали двигаться не на Криушу, а на Волмайдан. Причина - дорогу на Волмайдан вымостили бутовым камнем. Мостили по жгучей жаре. Работа была по сути дела принудиловкой: каждое поселение обязывали выделить определенное количество рабочих единиц. Пыль, жара - работа адова. Зато потом стали ходить на Чернуху и далее грузотакси из Арзамаса.

Грузотакси - это крытый грузовик. В брезенте поверху были сделаны овальные окошечки. По бокам грузовика - широкие, наглухо прикрепленные скамьи, то есть сидячие места.

Автостанция была на Соборной площади. Грузотакси шли по всем направлениям, но с большими интервалами. У касс, у самих грузовиков было столпотворение, а перед выходными - толчея совсем невероятная. Грузовик набивался под завязку. Тем, кто был на сидячих местах, тоже не было комфортно: давили со всех сторон. Зато в тесноте, но не в обиде: усаживали всех.

Катя редко пользовалась этими такси, разъезжать ей было некогда. Кроме колхозной работы была масса других забот: прополоть и окучить сорок соток картошки, убрать сорняки с огорода.

А еще в Волчихе завелся свой промысел. Картошку перестали продавать «живьем» - из нее стали делать крахмал. Это тоже была адова работа. Надо было истереть картофель на тёрке и залить его водой. Когда отстоится, отделить выжимки. Снова залить водой, хорошо размешать. Когда взвесь осядет, воду слить. Промывание надо было повторить несколько раз, только тогда крахмал станет белым-белым. Воду носили ведрами, не помню, откуда. Может быть, из пруда. Может быть, из колодца. В пруду ее можно было зачерпнуть, а из колодца надо было еще выкачать. Заключительная стадия - просушивание крахмала до скрипящего порошка.

Меня от работ по-прежнему оберегали: отличница-пятерочница! Росла отличница белоручкой. Только летом поручали выполоть немного грядок на огороде да истереть ведро-другое картошки. Мне помогали подружки, чтобы интереснее было играть всем вместе: налетят стайкой на огород - и грядки выполоты. Что касается картошки, то подружки меня просто жалели, видя истертые в кровь кулачки. Помню, как Нюра Коннова бралась за дело и, в отличие от меня, быстренько выполняла поручение.

Трудно теперь из дальней дали восстанавливать хронологию событий, что было прежде, что потом.

Помню, как привезли из Арзамаса настенное зеркало - такого предмета в нашем доме не было. Привезли большой деревянный сундук, обитый металлическими полосами - до этого наш скудный скарб хранился в махоньком сундучке.

Все перемены к лучшему в нашем доме связаны были с Катериной. Мама без каких-то вещей обошлась бы и дальше, но для Кати это было неприемлемо.

Однажды поздним-поздним летним вечером, уже темнело, появилась в нашем дворе коровушка - мама пригнала ее из того же Арзамаса. Она была некрупная, бурая с темными подпалинами. У нее был дефект: надломленный у самого основания хвост. Наверное, за это ее продали дешевле, но дефект не мешал ей давать молоко. Наша Вечёрка - так звали корову - не была рекордсменкой, но ее удои нас вполне устраивали. Были до этого козы, я даже умела доить их в отсутствие мамы, но не помню, как распоряжались молоком, что из него делали.

Также из Арзамаса пригнала мама овец. По весне их стригли, мама на ручном веретене пряла шерстяную пряжу. Можно было вязать теплые носки, чулки. Наверное, какую-то часть шерсти продавали, какую-то сдавали как натуральный налог.

Молоко как налог точно сдавали. Приемный пункт был у Авдеевых. С приемщицей (или приемщиком был сам хромой Василий? не помню) колхозницы скандалили: она каким-то нехитрым прибором замеряла жирность молока, говорила, что жирность меньше нормы и уменьшала пропорционально само количество молока.

В какой-то момент крахмальный промысел стал механизированным: купили самотёрку. Деревянная станина, внизу ножная педаль, которая заставляет крутиться колесико, через ремень движение передается на установленный наверху барабан с набитой на него теркой. Жмешь на педаль, механизм приходит в движение. Только успевай подсовывать картофелины - и руки береги. Потом, кажется, самотёрки даже электрифицировали.

Промывание, однако, не механизировали, воды требовалось даже больше - объем-то производства вырос. В доме постоянная сырость от вымытой картошки, от кадушек с промываемым крахмалом.

С покупкой коровы появилась потребность в большом количестве сена. А где его взять? Лесных угодий для сенокоса никто не давал. В лугах то же самое. Были сеяные травы - клевер, люцерна, но только для колхозных коров.

Рвали траву в колхозных огородах - вроде прополки, в картофельных, кукурузных полях. Но конные объездчики - была такая должность в колхозе - прогоняли с полей. То есть нарвать траву надо было украдкой, притащить потихоньку домой. Или привезти на колёске.

Катерина не позволяла маме таскать ноши. На колёске возить мама помогала, но не всегда - она вставала ранним утром, доила корову, провожала ее в стадо, потом топила печь и готовила еду. С коровой еда стала поразнообразней.

Сон Катерины мама берегла до последней минуточки, будила ее, когда уже на работу надо было идти. Та наскоро позавтракает - и бегом на колхозное поле.

Я словно сейчас вижу согнувшуюся под тяжелой ношей Катю. Или вот везет она свою двухколесную колёску. Колеса-то вроде сами катятся, но стоит чуть неверно загрузить траву - и оглобли или поднимают тебя кверху, так что еле удерживаешь их, или, наоборот, так тянут вниз, что тоже еле удерживаешь.

Потом надо еще просушить траву. Она была сочной, сохла долго. Следить за процессом сушки поручали мне. Потом надо было поднять полученное сено на сушила. Тут мама и Катя обходились без меня - слишком малосильной была.

По сравнению с домашней работой колхозная была для Катерины не особо обременительной. А сама Катя была для колхоза настоящей находкой. Работящая, незамужняя, бездетная. Ее можно было послать на любые работы, она ни от чего не отказывалась. Нет, она не была безответной или забитой. Огрызнуться, а то, пожалуй, и обматерить она очень даже могла. Шла на любую работу, потому что так НАДО. Кому надо? Колхозу, коллективному делу. К ней в полной мере подходила частушка:

Ой, подруженька моя,

подруженька активная,

никогда не надоест

работа коллективная!

Она была человеком долга, любое дело делала на совесть. Такой же совестливости ждала и от других, и очень сердилась, когда у человека такого качества не случалось.

В сельской жизни были свои прелести. Однажды меня взяли на скирдование соломы. Совсем еще небольшую. Еще Шура была жива, она тоже была в поле. И Катя на тот момент случилась дома.

Скирдовали до поздней ночи, а кто-то и до утра. Неподалеку тарахтели жнейки, работала молотилка. Она ссыпала в грузовик зерно и время от времени выплевывала копны соломы. На солому накидывали веревочную петлю, петлю с копной лошадка волокла к скирде. Девушки и детвора сопровождала копёшки, кинувшись на них ничком, раскинув руки - чтобы копёшки не разваливались. Сваливали солому у скирды и мчались за новой копной. Было озорно, весело, азартно - кто быстрее?

Скирду клали взрослые. Это было особое искусство - уложить надо было так, чтобы под дождями солома не промокла, чтобы вода стекала с нее. Разрешалось и молодым взобраться на скирду, пока она не завершена, и съехать с нее. Сколько смеху, визгу!

Однажды мама взяла меня с собой… Хотела написать - на стогование сена. Откуда же вокруг было колючее жнивьё? Ноги были босые, жнивьё кололось больно. Это не было травой, это были остатки ржи или пшеницы, сжатой серпами. Значит, в стог складывали снопы? Или это тоже называлось не стогом, а скирдой? Обмолотить весь урожай сразу нельзя было, снопы обмолачивали уже зимой.

Скорей всего, мама взяла меня с собой, чтобы покормить вкусным обедом. Для стоговальщиц-скирдовальщиц колхоз забивал на мясо какую-то животину, в огромных котлах варили жирные, наваристые щи. Ели их из большущей общей чашки. Кузнечики летали вокруг, попадали в чашку и успевали свариться в горячих щах, но на них не обращали внимания. Съедать вроде не съедали, выбрасывали и продолжали трапезу дальше. Не помню, полагалось ли какое-то второе блюдо, первым наедались до отвала. Подозреваю, что именно ради такой трапезы и притащила мама своего детеныша в поле. Были ли там другие дети, не помню.

Кстати, слово «трапеза» из нынешних дней, такого слова в деревенском лексиконе не было.

Богатое угощение от колхоза было на Октябриску, то есть на 7 ноября. Особо не вдавались в историю: Октябриска и Октябриска. Проводилось, наверное, какое-то общее торжественное собрание, подводили итоги года, награждали передовиков. Главным образом, отрезами на платье, мужчинам - на рубашку.

Катя всегда приходила с колхозных собраний с премиями. Она странно произносила это слово, как будто оно мужского рода: премий дали.

К концу собрания в каждой бригаде уже был приготовлен праздничный стол. Обильный, мясной, арбузный, вкусный. Ну, и алкогольный. Мне каким-то образом довелось увидеть такой праздник. Наверное, мама позволила - кто бы еще? Там обходились без речей. Просто ели, выпивали, пели, плясали. Сначала праздник был в чьем-то доме, потом выплескивался на улицу.

Бригад, если не ошибаюсь, было четыре. По числу барщин.

О, я еще не упоминала об этом. Говорили, что когда-то Волчиха принадлежала четверым барам. Та четверть, где жили мы, принадлежала барам с фамилией Ножовы. В далекие годы моего детства нашу часть села время от времени называли Ножовой барщиной. Это, собственно, и всё, что сохранилось в памяти селян. Какие были имена у других бар и барщин, не помнил, наверное, никто. Никаких барских домов не сохранилось, никаких следов не осталось. На школьных уроках даже речи не заводилось на эту тему.

Потихоньку подошли мои четырнадцать лет. Я с отличием окончила семилетнюю школу - семилетка была обязательным образованием. Далее я решила идти в Арзамасский плодоовощной техникум. Мама и Катя уговаривали меня идти в восьмой класс в Чернухинской средней школе: окончишь десятилетку, пойдешь в институт. Ради этого Катя готова была и дальше «трубить» в колхозе и дома. Но я уперлась: в техникум, в Арзамас!

Никому ни словечком я не обмолвилась о причине такого страстного желания. Лишь через много лет я рассказала родным, почему уперлась.

Дело было вот в чем. У покойной Шуры была подруга Дуся Шикина (в деревне было много однофамильцев, Дуся была из другой семьи, не от палисадника из мечт), которая окончила этот техникум, причем пошла туда не сразу после школы, а годам, наверное, к двадцати. Как-то она рассказывала Шуре про свою однокурсницу: «Была маленькая, тощенькая - как ваша Фиска. А к последнему курсу такая вымахала! В городе вообще быстрее растут». Последняя фраза надолго определила мою будущность. И не только мою - Катину тоже. В ГОРОДЕ БЫСТРЕЕ РАСТУТ! Я была маленькая, тощенькая - и ужасно хотела вырасти, «вымахать»! Принять меня как отличницу обязаны были без экзаменов.

Дуся поехала в Арзамас - то ли по своим делам, то ли специально меня сопроводить. Привела меня к директорше. Та потихоньку сказала Дусе: куда ее через три года, такого цыпленка? Ей еще семнадцати не будет, а работа с материальной ответственностью.

А мне директорша сказала: пойди, доченька, поучись в восьмом классе, через год придешь к нам, и мы тебя примем.

Пошла я в восьмой класс в Чернуху.

Жила то в Верижках у брата Николая, то там же у тёти Герасимовой и Михаила. Потом меня определили в интернат при школе. Почему не сразу, не знаю. На выходные нас отправляли домой.

Жили мы в интернате в большой-большой комнате человек на двадцать. С нами же в той же комнате располагалась тётя Груша, молодая красивая женщина. Какая у нее была функция, мы не особо вдумывались. Наверное, она убиралась в нашей большой комнате, присматривала за нами.

Кормили нас в отдельном помещении. Повариху помню, имя забыла. Из картошки, которую привозили сами родители, она варила нам суп. Жарила родительский же лук, от этого интернатский суп был намного вкуснее домашнего.

Если у кого-то случался какой-то добавок, повариха готовила его отдельно. Например, девочке со станции Черемас давали на неделю шесть ровно-ровно обрезанных параллелепипедов мяса. Наверное, это была солонина, иначе где бы хранили мясо? Повариха каждый день варила одну порцию. Не помню, наверное, в отдельной кастрюльке. Потому что какой смысл в добавке, если выварят кусочек в большом общем котле?

У меня тоже появился добавок: небольшая наша семья к этому времени стала покупать макароны. Мне тоже давали с собой макароны, повариха варила их отдельно для меня.

Сейчас вот задумалась: может быть, их и покупали только для меня, а мама и Катя обходились без макарон?

Вот что значит голодное детство: так и сбиваюсь на еду…

Однажды пришла откуда-то тётя Груша и говорит: «Ой, девчонки, как на улице собака воет! Это к пожару».

Мы выходили на длинную галерею и слушали. Собака действительно выла. Протяжно, тоскливо.

- Что же делать? - спрашивала тётя Груша. - Давайте увязывать вещи.

Чтобы, значит, при пожаре быстренько эвакуироваться.

И мы стали увязывать вещи. Свои и казенные - одеяла, подушки, матрасы. Сидели на узлах. Снова и снова выходили на галерею, слушали - собака по-прежнему выла.

Пожара, слава Богу, не случилось.

Подошел к концу и восьмой класс. Я уже не была круглой пятерочницей (читала не учебники, а совсем другие книжки), но право поступить в техникум без экзаменов за мной сохранялось. Сколь ни бились со мной мама, Катя и Николай, я стояла на своем: в Арзамас!

Отвезла документы. Мне сказали: жди, пригласим на собеседование.

Недели через две мóю я полы в волчихинском доме. Почтальонка подает мне в окно конверт. Вытираю руки, открываю конверт в полной уверенности, что пришло приглашение на собеседование. А там сообщение: вы зачислены на первый курс.

Ой, как я плясала по мокрому полу с мокрой тряпкой в руках!

Техникум, как и колхоз, как школа, - целая жизнь. Но это три года моей жизни, повесть же про Катерину. Ей на три года остаются заботы о моем пропитании, об одежде для меня, об оплате моего проживания на частных квартирах в городе. Глава семьи мама, а ломовая лошадь - Катя.

Добавлю в этой главке только один момент. Однокурсники мои были в большинстве своем сироты из детских домов. 1942 года рождения.


Анфиса ГЛУШИХИНА

 
< Пред.   След. >
 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования © ООО "Агентство "А", 2006
april@april-dz.ru