12+
Навигация
Главная
Новости
Обзор печатных СМИ
Ветви власти
Ретроспектива
Деловая среда
Культурная жизнь
Поиск
_________________________
От редакции
Для рекламодателя
Карта сайта
_________________________
Архив











Дзержинская Интернет-газета «Апрель» зарегистрирована Федеральной службой по надзору за соблюдением законодательства в сфере массовых коммуникаций и охране культурного наследия. Свидетельство Эл № ФС77-24564
Учредитель ООО «Агентство «А». Редактор Глушихина Анфиса Николаевна.

Материалы с пометкой R, «Имидж» публикуются на коммерческой основе. За содержание рекламных и коммерческих материалов ответственность несет рекламодатель.

Мнения авторов опубликованных материалов могут не совпадать с позицией редакции.

При перепечатке материалов ссылка на Дзержинскую Интернет-газету «Апрель» обязательна.

WebMoney: R377424199614

Счёт в Сбербанке РФ: 40817810442163010762/54

Статистика посещений
mod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_countermod_vvisit_counter
mod_vvisit_counterЗа сегодня438
mod_vvisit_counterЗа вчера1273
mod_vvisit_counterЗа неделю4156
mod_vvisit_counterЗа месяц23835
mod_vvisit_counterВсего1999200
 
Главная
Катерина. Документальная повесть Печать Отправить на e-mail
Автор: Анфиса Глушихина   
29.12.2017

10. Подарок судьбы - Волкомуровы


«Волгоградский мясокомбинат. Принята в убойное отделение ското-бойцом по 4 разряду» - такая запись появилась в трудовой книжке Катерины 1 июля 1963 года.

«Волгоградский сталепроволочно-канатный завод. Зачислена в сталепроволочный цех № 1 волочильщицей» - это из моей трудовой книжки, запись от 28 августа того же года.


У завода было несколько мужских общежитий недалеко от предприятия. Вполне современные, достаточно комфортабельные. Для девушек тоже недавно выстроили новое общежитие. Жили в комнатах по четыре человека. Был актовый зал, была комендант, был актив, была общественно-политическая работа.

Я в актив не стремилась, у меня была другая задача: хотелось получить обычный аттестат о среднем образовании и забыть про диплом товароведа. Записалась в десятый класс вечерней школы.

В техникуме полтора курса отводились на завершение среднего образования, полтора курса - на специализацию. То и другое в ускоренном темпе.

Поэтому в вечернюю школу я пришла с глубокими провалами в знаниях. К тому же в семилетке и техникуме был французский язык, а в вечерней школе - немецкий. Я могла заученно оттарабанить Мамай-хюгель или эр пробтен хандштоерунг, но понятия не имела, как склоняются существительные, как спрягаются глаголы, не знала, как по-немецки стол или парта.

В те годы пошел крен принимать в вузы молодых людей с производственным опытом. Дети крупных начальников оформлялись на работу, а за аттестатом тоже шли в вечернюю школу. Говорили, что в тот год учились в вечерке дочка директора завода и дочка главного инженера. Обе были зачислены лаборантками, но главное для них было получить аттестат с отличием. На одном из экзаменов девушка грохнулась в обморок, когда появилась угроза получить четверку.

В школе я познакомилась со своим будущим мужем. Мы работали в одном цехе, но в разных отделениях и, наверное, никогда бы не пересеклись, если бы не вечерняя школа.

Работа моя мне нравилась, но не было ловкости, скорости. Другие девушки-женщины могли выполнить норму на 130 процентов, а на сухом волочении до 180 - их даже притормаживали: повысят норму. Мой максимум был 102 процента. Плохо сваривала проволоку, она рвалась у меня на первой же фильере. В этом не было ничего страшного, но приходилось заправлять оборвавшийся конец через 12-15 фильер, а в цехе бортовой проволоки, куда я перешла в 1966 году, через 22 штуки. Это и вовсе замедляло мою работу.

Дважды по-крупному - и по-глупому - травмировалась. Во второй раз причина травмы была такой удивительной, что главный инженер завода не поверил никаким объяснительным, захотел сам со мной побеседовать.

- Как же ты додумалась ударить по проволоке голой рукой? - спрашивал он, не веря и самой виновнице происшествия.

Дело было вот в чем. Когда обнаруживали убегающий конец проволоки на входе в фильеры, девушки обрывали ее на выходе или пассатижами, или даже рукой в перчатке. Разумеется, по правилам безопасности то и другое категорически было запрещено. Да скорей всего, и не было в правилах такого дикого пункта. Но вот сложилась на практике такая «рационализация».

А я рубанула голой рукой. Но проволока ведь не просто была натянута, как струна, - ее с бешеной скоростью тащил барабан, на который она наматывалась. Не просто прорубила мизинец до кости - даже кусочек кости потом выковыривали из раны.

Одним словом, не была я готова к физическому труду. Сказывалась, видимо, детская избалованность, неприспособленность. Хотя, повторяю, работа мне нравилась. Нравилось ощущать себя частицей бригады, цеха, огромного многотысячного коллектива.

Когда бывала на общезаводских собраниях, нравилось, как независимо вели себя рабочие, ни перед кем не заискивали. С трибун лепили начальникам правду-матку: плохо организуете, плохо обеспечиваете. Что такие выступления могли быть организованными - для «критики и самокритики», мне даже в голову не приходило.

Наш завод был (и есть) на южной окраине города. Мясокомбинат - на северо-западной окраине. В течение рабочей недели мы с сестрой не виделись, зато съезжались практически каждые выходные.

У мясокомбината общежития не было. Кате пришлось снимать частную квартиру. Поселок недалеко от мясокомбината назывался почему-то цыганским, хотя цыган там вроде бы не было. Это был коттеджный поселок, даже по нынешним меркам богатый. Но сказать, что там жили богатые люди, не могу. Они даже не жили - они строились. Только еще строились - но уже сдавали жилье. Или комнату, или угол.

Я бывала у Кати на работе. Больше всего мне не понравился запах в разделочном цехе: кровью, кишками, шкурами. Забоем скота занимались мужчины, я, слава Богу, этого не видела. А разделывали туши женщины. Снять шкуру, вынуть требуху, отделить мясо от костей - каждому кусочку свое место. Плывет конвейер, и работнице надо успеть быстро-быстро выполнить свою операцию. Клеенчатый фартук, резиновые сапоги. В руках нож. У пояса болтается мусат - что-то вроде напильника, но без зазубрин. Зазубрины появляются на ноже, мусатом их заглаживают. Движения отработаны до автоматизма: туша проехала, быстренько ножом по мусату - и встречай следующую тушу.

Забивали коров-телят, свиней, баранов. При комбинате работал ларек, где работникам продавали по себестоимости мясо, колбасы, субпродукты. Ценились бараньи и говяжьи хвосты - из них получается самый наваристый бульон.

Однако в ларьке надо все-таки деньги платить, между тем пару килограммов парного мяса можно просто украсть. Да те же хвосты, чего их покупать, когда вон они грудой лежат?

Катя поначалу наотрез отказывалась выносить мясо. Ей говорили: «Ты что, дура, что ли, пустой идти? Ты погляди, сколько начальники воруют! Вагонами вывозят!».

Действительно, вывозили. А сколько скота пропадало в огромном дворе комбината! Его сгоняли с ферм - план по сдаче мяса в живом весе надо было выполнять. Потом «живой вес» убывал: принятую скотину не кормили, она не только вес теряла - дохла порой.

Мясными полуфабрикатами заполняли все холодильники, а в магазинах прилавки были пустыми - мясо было строго фондируемым товаром.

Жители близлежащих поселков охотно покупали мясо, поэтому работницы выносили его не только для себя, но и на продажу. Прятали его, чтобы пройти через проходную, под грудью, в подмышках. На проходной обхлопают и пропустят. Иногда, правда, заводили в специальную комнату и заставляли раздеться. Мясо отбирали, попавшихся наказывали. Но это были разовые показные акции.

Катерина кормилась сама, кормила мою семью. По выходным она приезжала к нам, варила щи из хвостов, тушила капусту с мясом.

Несколько зим у нас жила наша мама - помогала мне нянчить дочку. Поначалу она недоумевала - как можно красть? Потом свыклась, ее убедили, что на других условиях работать на мясокомбинате никто не станет. Помнила она и мелкое воровство из колхоза.

Да, работа у Кати была тяжелая. В душных, влажных помещениях. Но зато с выходными, с отпусками. Однако не так уж много времени прошло, как снова начали болеть руки - они же в течение всего рабочего дня подняты кверху. И не просто подняты - работают ножом.

Пока учились в училищах, выходные мы чаще всего проводили у Маши Авдеевой. Непременно с бесшабашным застольем. Приходили другие земляки, один из них с гармошкой. Маша была хлебосольной - и она, и ее муж неплохо зарабатывали. Да и Катя, наверное, приезжала не с пустыми руками - она начала ходить на практику с первых дней фабрично-заводского ученичества.

На кухне варили-жарили (а жила Маша в коммуналке с двумя семьями в соседях), в комнате песнячили. Иногда веселье выплескивалось на улицу, мы по-деревенски плясали под окнами. Как нас терпели соседи? Наверное, мирились как с данностью.

Обе с Катериной мы могли запросто спиться: пьянка в каждый выходной - это перебор. Да и про генетику не стоит забывать - у нас, наверное, была предрасположенность.

Но Мария приревновала к Катерине своего мужа, и мы перестали там бывать. Саму Машу, к сожалению, не миновала чаша сия.

Приревновала… Катя испила эту долю в полной мере. Одинокая, бездетная. Женщины ревновали к ней своих мужей, хотя никакого повода она не давала. Это случалось еще и в Волчихе, но там она могла отшутиться, могла послать куда подальше. Могла и пригрозить: а вот возьму и отобью!

Здесь Кате пришлось сменить несколько жилищ: ревновали своих мужей хозяйки. А мужья липли - раз одинокая, почему бы не приударить? Она злилась: да я с ним на одном поле…

В новом съемном углу ситуация повторялась.

Но с одной из хозяек Катя подружилась на всю жизнь. Шура (так ее звали) не любила своего мужа, жили они, что называется, как кошка с собакой, потому и не ревновала. Она была портнихой, обшивала Катю и меня.

Пробовали Катерину просватать. Особенно старались та же Шура и жена моего деверя (тоже, кстати, Катерина). Предлагали Кате одного претендента, другого, третьего. И им говорили: смотрите, какая хорошая женщина!

Свою деревенскую любовь она помнила. Но это только в песнях поется, что «любовь всегда бывает первою, и другою быть не должна». Бывает и вторая, и третья, люди по-всякому находят друг друга. Кате никто не встретился. Все предложения она встречала как-то угрюмо. Привыкши быть самостоятельной и независимой, каждого кандидата рассматривала слишком критическим взглядом.

Помню одну историю. Правда, не помню имени мужика, с которым сводили ее обе свахи. Главный козырь был: у него своя однокомнатная квартира. Катя дулась-дулась, но в конце концов согласилась поехать к нему в гости. Едут это они в трамвае. У него, видимо, был проездной, а купить невесте билет он не догадался, не хватило у него джентльменства. Она купила билет сама и… отказалась выйти из трамвая на его остановке. «Трех копеек на билет пожалел», - издевалась она потом над свахами.


***


Не помню, то ли она параллельно со школой ФЗУ ходила в вечернюю школу и там познакомилась с преподавательницей математики Павлой Ивановной Волкомуровой. Или Павла Ивановна преподавала в школе ФЗУ? Получила Катя документ об окончании средней школы или нет? Не помню. Как-никак прошло 54 года. Постоянно приходит на ум: надо уточнить у Кати. Но уже ничего не уточнишь…

Как бы то ни было, в жизнь Катерины вошла Павла. Это знакомство полностью перевернуло жизнь моей сестры. Павла Ивановна научила ее началам математики. Муж Павлы Алексей тоже участвовал в образовательном процессе. Волкомуровы оба удивлялись: как могло случиться, что вполне обучаемая, способная девушка бросила школу из-за математики?

По настоянию супругов Катя подала заявление в московский Всесоюзный заочный техникум мясной и молочной промышленности. Математику для экзаменов ей помогали штудировать Волкомуровы - опять не помню, на какую оценку она сдала её. И помогали все годы, что она училась в Москве.

С русским языком она так и не поладила. Усвоила только одно: в изложениях сомнительное слово можно заменить другим. Но в техникуме на экзаменах был диктант, там ничего ничем не заменишь. Всю последующую жизнь она удивлялась (и я вместе с ней), как смогла она написать вступительный диктант на четверку.

Два раза в год ездила на сессии. Училась очень старательно. Защитилась успешно и получила диплом техника-технолога мясного производства.

Ей много раз предлагали вступить в КПСС. Было негласное, но всем известное правило: чтобы принять в партию одного итээровца (инженерно-технического работника - ИТР), надо было соблюсти пропорцию: принять девять рабочих. Катя говорила: покажите мне хоть одного настоящего коммуниста - сразу же вступлю.

Примером честного служения делу были для нее Волкомуровы. Но именно они в КПСС не состояли и не стремились туда. Это было для Катерины неким камертоном, индикатором.

В августе 1969 года Катю назначили мастером в субпродуктовое отделение, но была она в этой должности только до нового года. С 1 января 1970 года - мастер жирового отделения. Но тоже ненадолго. В сентябре того же года стала в субпродуктовом отделении весовщиком. В феврале 1971 года уволилась переводом в ГПКБ. Это я переписываю данные из трудовой книжки Катерины.

В то время я особо не вникала в ее дела. У меня родилась вторая дочка. Я продолжала заочное обучение в Ростовском (на Дону) университете на отделении журналистики.

Жилья у Кати так и не было. Дали место в общежитии. Комната на четверых. Среди молоденьких девчонок было ей неуютно, но все-таки не угол в чужом доме. Мама говорила: ехала бы ты домой. Мыкаешься здесь по углам, а там дом стоит пустой.

- Нет уж, - отвечала Катерина. - Опять в кабалу?

Она знала, что снова впряжется в деревенские заботы. Корову заведет, сено надо будет косить, за огородом ухаживать. Нет, она уж свое оттрубила.

Зимой 1972-73 годов мама опять жила у нас, но сильно заболела. Докторица сказала: у вашей мамы рак, но положить ее в больницу отказалась - не было волгоградской прописки. Николай увез ее в Горький, где ее положили в областную больницу.

14 января 1973 года она умерла. Рака не было. Было больное сердце - надорванное, изработавшееся.

Катя была рядом с мамой, когда она умирала. Я была в Ростове на последней сессии, впереди была защита диплома.

«Только бы Фиске не помешать», - говорила мама. А еще завещала: «Вы уж из-за дома-то не ссорьтесь».

Ссориться было не из-за чего. Дом строился на средства мамы и Кати, мы с Николаем в строительстве не участвовали и ни на что не претендовали. Катя продала дом за какую-то мизерную сумму. Деревня обезлюдевала, недвижимость никому не была нужна.

Вырученную сумму Катя поделила поровну на троих.

Через полтора года после ухода мамы я развелась с мужем и стала искать место работы в Горьковской области. В Волгограде я прожила двенадцать лет, но он так и не стал для меня родным. Теперь я понимаю, почему эмигранты тоскуют по своей земле. Я вроде бы и не на чужбине была, но и не дома. Мне не хватало родных берез.

В Горьком я пошла в обком КПСС: пошлите меня литсотрудником в какую-нибудь районную газету. Разговаривал со мной Вячеслав Салеев, если я правильно запомнила имя. «Поезжай в Дзержинск, - сказал он мне. - Там в редакции есть вакансии, и жилье там быстро получишь».

- Не-е-е! Туда я не поеду!

Я писала в шестой части, какая была репутация у города в нашей Волчихе, - и вдруг в Дзержинск! Салеев сказал: да ладно, там теперь с экологией всё нормально.

Ничего себе, нормально! Электричка подошла к Ворошиловской, как накрыло волной…

Но сам город мне понравился. Чистый, зеленый - он как раз в ту пору занимал призовые места по России по благоустройству.

Так я оказалась в Дзержинске.

Муж приехал за мной следом, и мы еще десять лет промучили друг друга. Потом все-таки расстались. Несколько лет у меня нарастало чувство облегчения, избавления от тяжелого бремени. Когда в моду вошли гороскопы и прочие гадания по звездам, мне сказали, что нам никак нельзя было жениться, мы никак не подходили друг другу. Ни он, ни я в брак больше не вступали. С годами начали общаться - просто как давние знакомые.

С его родственниками у меня и моих детей сохранились самые дружелюбные, родственные отношения. В этом году, например, дочь и внук ездили в гости, объехали почти всю родню, очень многочисленную.

Я забежала далеко вперед. Сейчас вернусь к новой для нас аббревиатуре: ГПКБ. Это головное проектно-конструкторское бюро треста «Росреммеханизация». Катерина принята туда в феврале 1971 года.

Техник. Старший техник. Инженер отдела технологических исследований. Старший инженер того же отдела. Инженер-технолог.

Менялись названия предприятия и треста, происходили слияния-разлияния. Катя называла место своей работы «научный городок» - в городке были и другие организации. Она работала на одном и том же месте и занималась одним и тем же делом.

Бюро пыталось выявить закономерность: каков выход мяса при убое животных. Катю отправляли в командировки, где она присутствовала от начала до конца при разделке туш. Объехала весь Союз, работала с коровами и телятами, свиньями, баранами. Ездила на Север, работала с оленями. Не убеждена, но, кажется, работала даже с верблюдами.

Ей хватило обязанностей на 22 года. Она недоумевала, зачем это делается. У каждого животного своя конституция, своя упитанность. Как тут вывести закономерность, как вывести среднеарифметическую величину? Только деньги государственные тратятся напрасно. Она приходила к выводу, что вот таких бестолковых научных исследований проводится много. Но не отказываться же по этой причине от работы ей самой! То, что ей поручали, она выполняла на совесть. Ее трудовая книжка наполнена записями: объявлена благодарность, награждена почетной грамотой.

Позднее командировки стали постоянной темой ее воспоминаний. Мы не больно-то ее слушали, тем более, что она часто повторялась.

Нередко телевизионные новости сопровождала комментарием: а я там была, и начинала рассказывать о городе, о республике.

Особенно она горевала, когда слышала рассказы о боях на Кавказе:

- Там такие замечательные люди!

Она бывала в Грозном, Хасавюрте, и тяжело ей было слышать, что там идут бои, что города разрушены.

Ельцина ругала самыми последними словами: сам пьяница, и область у него вся спилась.

Как правило, в командировки ездили группами. Во всяком случае, не менее двух человек. Больше всего Катя любила ездить с Инной Гурьяновой. У Инны было профильное высшее образование, она отличалась такой же добросовестностью, с какой работала Катерина.

Поначалу работники предприятия, куда приезжали командированные, принимали их настороженно: кто знает, чего насчитают?

Девушки говорили: мы как раз хотим, чтобы вам не спускали необоснованных планов и заданий.

Взвешивали не только сырое мясо, но и сваренное. В опытах выявилась определенная закономерность. Видимо, в связи с изменениями в составе комбикормов сваренное мясо скукоживалось, значительно теряя вес. Как будто оно было наполнено водой сверх меры - и она выварилась.

Выявление причин таких потерь было за пределами компетенции Катерины и ее коллег - они просто констатировали сам факт. «Вот видишь, - говорила я Кате, - а ты считаешь работу ГПКБ бессмысленной. Найдут причины, изменят рацион».

Обмануть ее было невозможно - она прекрасно знала анатомию животных, знала, где возможны «утечки» мяса. Когда ей говорили, что вот в данной туше по каким-то причинам не было вырезки, она смеялась. Сама простояла восемь лет с ножом в руках и прекрасно знала, чему и где положено быть в теле животного.

Она скрупулезно вела арифметическую часть исследований. Текстовое оформление итогов командировки всегда просила сделать Инну: с русским языком так и не подружилась.

Нередко командировки были в Дзержинск, тогда обязательно отправляли туда Катю - в ГПКБ знали, что там у нее родня.

В командировках в свободное время обязательно ходила по магазинам. Во времена дефицита на всё и вся она везла для нашей семьи нужные вещи отовсюду.

Чаще всего маршруты командированных пролегали через Москву. Оттуда как не завернуть в Дзержинск? Она приезжала к нам часто. Везла обувь, колготки, платья, пальто. В Москве загружалась продуктами. Чемоданами везла апельсины - их очень любила моя меньшая дочь.

К концу зимы, кажется, 1975-76 годов Катя привезла из Москвы две шубки из искусственного меха - себе и мне. Сказала: выбирай. Одна была целиком черная, другая в белых пятнышках. Я выбрала с пятнышками - очень уж симпатичными они были.

Ближе к весне поехала на завод «Пластик». Надела шубку - было еще холодно - и высокие резиновые сапоги - снег таял, кругом были лужи.

Иду назад с завода. Троллейбусной линии еще не было, надо было успеть на автобус, который ходил из Горького по пластиковской дороге. Осторожно перехожу дорогу с глубокими колеями, наполненными водой. Была бы на мне другая обувь, шла бы как-нибудь поосторожнее, а в резиновых сапогах шагнула в воду. Под водой был лед, ноги поехали, и я во весь рост улеглась в колею вплоть до правого плеча. Показался автобус. Я выбралась из лужи и поспешила вдогонку. Водитель меня дождался, я вбежала в заднюю дверь. Шубка намокла, вода с меня дотекла до кабины. Люди смотрят на меня с недоумением, а меня и смех разбирает от такой оказии, и шубку жалко.

Белые пятнышки полностью отстирать-отбелить так и не удалось, остались сероватыми. Но шуба оказалась долговечной, я ходила в ней несколько зим. Потом перешила ее на дочку, а потом еще и подарила ребенку подруги.

Катя всегда знала, кому что нужно. И никогда ни к кому не приезжала без подарков.

Года через два после нашего отъезда Катя получила, наконец, однокомнатную квартиру на первом этаже. В доме сталинского проекта, с высокими потолками.

Получила она ее как дочь воина, погибшего на фронте Великой Отечественной войны. Кто-то подсказал ей, что за ней сохранился статус семьи воина, поскольку она не выходила замуж и у нее не было иного кормильца, кроме отца. Может быть, я неверно трактую тот закон и то право, но ей предложили представить справки о гибели отца и о том, что никогда не была замужем. Так нелюбящий и нелюбимый отец уже с того света сослужил ей добрую службу.

Ей очень нравилась квартира, хотя по причине постоянных командировок она бывала в ней мало.

Жила она вполне зажиточно: хорошая зарплата, командировочные, на прокормление уходило мало - мясными продуктами снабжали и в ГПКБ, и из командировок привозила. Хорошо одевалась. Такую бы одежду в молодости! Меблировала квартиру, купила телевизор. Как я уже упоминала, любила покупать посуду.

Чего никогда не покупала, это книги. У нее было глубокое убеждение, что покупка книг - совершенно бессмысленная трата денег. Библиотеки-то на что? Там любую книжку выдадут.

Повествование мое подходит к концу - следующая глава будет последней. Но я не рассказала об искрах из глаз. Эпизод, упомянутый во второй главе, не имеет никакого отношения к Катерине и вообще никак и ни с чем не связан. Но раз уж обещала, надо рассказать.

Наверное, эти слова - искры из глаз - воспринимаются как метафора, преувеличение. Во всяком случае, за всю последующую жизнь я больше ни разу такого не испытала.

Готовились к похоронам бабушки - мачехи моего отца. Шла стряпня к поминкам. Ждали женщину с большим, крепким ножом, а она всё не шла. Послали меня, быструю на ногу. Лет мне было может быть шесть, может, побольше.

Я побежала. Нашла нужный мне дом, вошла в сени. Там была очень высокая, крутая лестница, и по этой лестнице мне навстречу спускалась, хромая, страшная женщина с огромным ножом в руках.

Я дико перепугалась, громко заплакала и пулей вылетела из сеней. Вот тут и посыпались у меня искры из глаз. Фонтаном? Веером? Фейерверком? Слов таких я не знала. Подошло бы еще слово «снопом» - огромным, ярким, разноцветным.

Женщина кричала мне вслед: «Доченька, доченька! Что ты, что ты?», - но я летела вслед за искрами.


Анфиса ГЛУШИХИНА

 
< Пред.   След. >
 
Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования © ООО "Агентство "А", 2006
april@april-dz.ru